В римском митреуме Барберини (CIMRM* 390) изображена обвитая змеем фигура, стоящая на небесном глобусе в центре зодиака, расположенного полукругом над сценой убийства быка. Или, если точнее, глобус, на котором она стоит, находится в центре зодиака, тогда как сама фигура возвышается над ним (рисунки 1, 2, 3).
Хотя его голова, к сожалению, повреждена, без всяких сомнений, это митраистский леонтокефал, которого всегда изображали со змеёй, обвивающей его торс. Его положение на фреске на уровне зодиака и выше него, весьма интригует, так как предполагает наличие особой связи между Львиноголовым и зодиаком. Это подтверждает тот факт, что тело леонтокефала часто украшено знаками зодиака (например, CIMRM 545 и 879; рис. 4), либо сам он стоит на глобусе, символизирующем сферу неподвижных звёзд, включая, конечно же и зодиак (CIMRM 382, 390, 543, 551, 1051, 1705, 2320; см. рис. 5).
Пролить свет на взаимосвязь между леонтокефалом и зодиаком можно благодаря Оригену. В книге «Против Цельса» есть описание символической митраистской лестницы с семью вратами, каждое из которых отождествляется с одной из семи планет, тогда как на вершине — восьмые врата, представляющие сферу неподвижных звёзд и ведущие в область над этой сферой (VI. 22).
Львиноголовый почти всегда держит ключ (согласно Маартену Вермасерену фреска Барберини — не исключение, хотя это трудно разобрать)[1], и этот ключ отождествляют с ключом от небесных врат, описанных Цельсом. Однако митраистская иконография не связывает Львиноголового ни с одной из планет, тогда как связь с зодиаком налицо. Поэтому уместно предположить, что это ключи от восьмых врат — т. е. от сферы неподвижных звёзд и области, что над ними, так как именно в этой сфере лежит зодиак.
Также фреска Барберини по-особому изображает область вне пределов зодиака, в которую помещено тело Львиноголового: в виде свода с шестью зажжёнными алтарями (рис. 1, 2, 3). Учёные часто предполагают, что эти огни символизируют планеты[2]. Но есть два решающих аргумента против такого объяснения. Во-первых, огни часто изображаются выше зодиака, что, конечно же, противоречит греко-римской астрономии, согласно которой планеты ближе к земле, чем сфера неподвижных звёзд. Во-вторых, в данном случае мы видим только шесть огней, тогда как планет должно быть семь. Полагают, что Львиноголовый может символизировать одну из планет, и, таким образом, их число действительно увеличивается до необходимого[3]. Однако это предположение несостоятельно, поскольку на римском рельефе из Эсквилина (CIMRM 368), напоминающем фреску Барберини, хорошо видно, что над Митрой только шесть алтарей (рис. 6). Более того, существуют сцены тавроктонии, на которых над Митрой изображены девять (CIMRM 1128) или четыре (CIMRM 1816) алтаря с зажжёнными огнями, т. е. их число не было фиксированным.
Сравнение рельефа из Эсквилина и фрески Барберини наводит на два интересных умозаключения. Во-первых, совершенно ясно, что митраисты понимали пещеру, в которой Митра убивает быка как символизирующую космос, поскольку в Эсквилине арка, отделяющая сцену тавроктонии от шести жертвенников над ней, это свод пещеры, тогда как на фреске Барберини ту же самую роль исполняет арка с зодиаком.
Во-вторых, на Эсквилинском рельефе мы видим вторую группу алтарей, в которой их семь и которая расположена под тавроктонией. Большинство исследователей в настоящее время согласны, что изображения животных в этой сцене символизируют созвездия сферы неподвижных звёзд. Тогда семь жертвенников под ней это символы планет, изображённые там, где они и должны быть. То есть число алтарей в нижней группе соответствует семи планетам, равно как и их местоположению, тогда как алтари верхней группы не могут соответствовать планетам ни по своему положению, ни по числу.
Но если шесть верхних жертвенников в Эсквилине и на фреске Барберини это не планеты, то что же они обозначают? Ответить на этот вопрос возможно, если учесть, что они расположены вне пределов зодиака, т. е. за границей сферы неподвижных звёзд. Как известно, со времён ранней античности существовало представление, что внешняя область космоса — это царство огня.
Наблюдения показывали, что звезды и планеты дают свет, а солнце ещё и тепло, и что огонь устремляется ввысь. В связи с этим первые греческие философы считали, что небо — это область огня. «Парменид и Анаксагор, как кажется, отождествляли эфир и небо с изначальным огнём», — отмечает Чарльз Кан. В космологии Анаксимандра сфера пламени находится на внешней границе вселенной[4]. Пифагореец Филолай, судя по всему, придерживался того же мнения, так как по словам Аэтия, он утверждал, что кроме «очага» в центре мироздания, есть ещё «другой, вышний огонь, окружающий все»[5].
Платон также воспринял идею огня, пребывающего в самом отдалённом регионе космоса. Комментируя фрагмент из «Тимея» 62D–63E, Ф. М. Корнфорд отмечает, что согласно Платону элементы расположены «в определенном порядке: сначала сфера огня (который является главным компонентом тел звёзд), затем сферы воздуха и воды, а в центре земля»[6].
Позже эта идея стала общим местом стоической мысли. Клеанф, согласно Цицерону, учил, что «истинный бог — это небесный огонь, самый удалённый и выше всего находящийся, со всех сторон окружающий, всё обвивающий и всё охватывающий, огонь, который называется эфиром»[7]. Хрисипп, как отмечает Дэвид Э. Хам, «называет эфиром огонь на периферии космоса»[8].
Среди неоплатоников также было распространено убеждение, что внешняя область реальности — это сфера огня. Основываясь на знаменитой аллегории Платона о пещере и солнечном мире за её пределами, они разработали учение, согласно которому за границами мироздания или в «занебесном месте» (hyperouranios topos диалога «Федр» 247B–C) существует гиперкосмическое солнце или свет (Я писал об этом в своей статье «Митра и гиперкосмическое Солнце»[9]). Наиболее ранний его пример содержится в сочинении Филона «О сотворении мира согласно Моисею» VIII 31, где сказано, что есть «наднебесная звезда, источник вещественных светил; не без основания его, пожалуй, можно назвать всеобщей светлостью, из которой солнце, луна и другие планеты и неподвижные тела черпают — каждое в соответствии со своей силой — подобающее им сияние, тот чистый и беспримесный свет»[10].
Несколько ниже в XXIII 69–71 Филон описывает восхождение ума через космос и небесные сферы, пока он не пересечёт внешнюю границу мироздания, где «лучи невыносимого для зрения насыщенного света, чистые и беспримесные, изливаются, как поток, так что око рассудка слепнет от их блеска»[11].
Наконец, точную параллель огненной области на фреске в митреуме Барберини мы находим в Халдейских оракулах. В космологии их автора высший мир находится за пределами космической сферы (hyperkosmios или hyperouranios)[12] и называется огненный космос или Эмпиреи (kosmos pyrios или empyrios)[13].
Все эти свидетельства о существовании в античности убеждения в том, что на внешней границе вселенной находится огненная область, позволяют понять, почему на фреске Барберини за внешней границей космоса изображены огни. Дополнительно на связь между эфирным огнём и образом Львиноголового указывают многочисленные статуи леонтокефала, созданные таким образом, чтобы он мог извергать огонь из пасти[14].
Ещё одна особенность фрески Барберини помогает нам понять символику Львиноголового. Мы можем заметить, что он расположен таким образом, чтобы подчеркнуть идею границы и её пересечения. Сфера, на которой стоит фигура, расположена точно на арке зодиакальной границы вселенной, тогда как сам леонтокефал находится за ней, как бы подчёркивая процесс её пересечения.
Если Львиноголовый, как я предполагаю, действительно связан с идеей космической границы, тогда важнейшие элементы его загадочной символики приобретают новое значение. Возможно наиболее очевидный из них — это ключ, который всегда находится в его руках, поскольку ключ — самый распространённый символ границы и её пересечения. Так, Геката, богиня границ и перекрёстков, часто ассоциируется с ключом[15]. Плутарх в книге «О гении Сократа» (591 A–C) пишет, как три Судьбы охраняют преддверия космических областей, при этом каждая из них держит ключ. Первый из этих порогов, которому соответствует Судьба Атропа отделяет внешнюю космическую сферу от того, что внутри неё[16].
Ключ в руках Львиноголового таким образом подчёркивает его роль как стража границы между внутренней и внешней космической сферами, как это хорошо видно из символизма фрески Барберини. Но почему эта граница столь важна, что митраисты персонифицировали её в образе могущественного божества?
Ответ на этот вопрос можно найти, если учесть, что они не были одиноки. Например, в «Халдейских оракулах» (а в них, как мы уже отмечали, идёт речь о существовании за пределами вселенной огненной области) граница между космосом и высшей сферой персонифицируется в образе богини Гекаты — центрального божества их системы[17].
Образ Гекаты в «Халдейских оракулах» происходит из спекуляций Платона о мировой душе в диалоге «Тимей». В нём философ утверждает, что Демиург — творец космоса — создал мировую душу. Он поместил её в центр мироздания, «откуда распространил её по всему протяжению и в придачу облёк ею тело извне»[18].
Мировая душа — объект чрезвычайно сложных и далекоидущих спекуляций в платонической и греческой философии последующих столетий, но она всегда сохраняла свою роль границы между мирами и посредника между космосом и области, которая находится за его пределами. Тот факт, что в «Халдейских оракулах» эта абстрактная сущность превратилась в богиню Гекату, делает правдоподобным наше предположение согласно которому митраистский леонтокефал является подобной персонификацией космической границы. В пользу нашего умозаключения свидетельствует и тот факт, что халдейская Геката, подобно митраистскому леонтокефалу, связана с огненной символикой[19].
Но наиболее весомым доказательством, поддерживающим нашу гипотезу о Львиноголовом как о символе космической границы и его связи, равно как и о связи халдейской Гекаты, с платоновской мировой душой, является самый главный из его атрибутов — змей.
Большинство предложенных объяснений этого иконографического мотива основаны на представлении о змее как о символе солнца, космического времени или небесного восхождения души[20]. Однако связь между Львиноголовым и космической границей, а также мировой душой напоминает о том, что её роль в качестве границы вселенной символизирует змей.
Ориген сразу же после описания митраистской лестницы с восемью вратами переходит к учению гностической секты офитов, т. е. «змеепоклонников», отражённом в их диаграммах («Против Цельса», VI 24 и далее). На одной из них «изображены семь окружностей, отделённых друг от друга, но помещённых в один круг, который, как утверждается, означает мировую душу и называется Левиафан»[21]. Ориген поясняет, что Левиафан — великий змей, символизирующий душу, которая распространяется по всему космосу. Тот факт, что змей — не что иное, как платоновская мировая душа, подтверждается тем, что Ориген упоминает Левиафана дважды. Один раз как находящегося в центре и один раз как находящегося на окружности. То же самое Платон говорит о мировой душе, которая помещена в центр космоса, но одновременно облекает его извне. В других гностических системах также присутствует образ змея, окружающего вселенную. Согласно «Пистис Софии»: «тьма внешняя это великий Дракон, хвост которого внутри его пасти, который вне всего мира и окружает весь мир»[22].
Здесь мы видим платоновскую мировую душу, символизируемую змеем, окружающим космос. Параллель с митраистским леонтокефалом, обвитым змеем как образом космической границы, неоспорима. Но есть ещё одно доказательство, которое я считаю решающим. В митраистской иконографии кроме Львиноголового есть ещё одна фигура, обвитая змеем. Речь идёт о боге Океане. Мы часто встречаем его в сцене тавроктонии рядом с Митрой, восходящим на солнечную колесницу. Узнать его можно по таким символам воды как волны, судно, весло, парус (см. рис. 7)[23]. В некоторых случаях персонаж, стоящий рядом с Митрой и колесницей предстаёт обвитым змеем, точно так же как Львиноголовый[24]. Как отмечают Манфред Клаус и М. Л. Уэст, это, судя по всему, тот же Океан[25]. Но почему его также, как и леонтокефала, обвивает змей?
Связь Львиноголового с границей между мирами даёт очевидный ответ на этот вопрос, поскольку в древности Океан являлся символом внешней круговой границы мира[26]. Тот факт, что обоих персонажей обвивает змей, доказывает, что они символизируют последний предел космоса. Соответственно образ обвитого змеем Океана — границы мира в митраистской иконографии — подтверждает мою гипотезу о леонтокефале как о символе космической границы, тождественном платоновской мировой душе, как мы видим это на фреске Барберини.
Стоит отметить и ещё один интересный факт. В «Деяниях Фомы», том самом тексте, частью которого является знаменитый гностический «Гимн жемчужине», апостолу противостоит змей, который говорит: «Сын я того, кто обвивает небесную сферу, сродник того, кто вне океана, чей хвост в пасти его»[27]. Здесь мы вновь встречаем змея, одновременно связанного с океаном, содержащим мир, и границей космической сферы.
В заключение хочу отметить, что образ Львиноголового как символа предела мироздания полностью соответствует теории, изложенной в моей книге «Происхождение мистерий Митры»[28], что митраизм возник как религиозный ответ на открытие Гиппархом явления прецессии. Если Митра олицетворяет силу, которая движет небесной сферой, то его надо понимать как божество, чья сила находится в гиперкосмической области. В результате легко понять, почему символ разделения между космосом и гиперкосмосом стал играть столь важную роль в иконографии его поклонников.
© Источник: David Ulansey. The Eighth Gate: The Mithraic Lion-Headed Figure and the Platonic World-Soul. The Ancient World, Vol. XXXIV, no. 1 (2003), pp. 67–81.
© Перевод: Андрей Васильев, 2019.
Примечания
*CIMRM — аббревиатура для Martin Vermaseren, Corpus Inscriptionum et Monumentorum Religionis Mithriacae (The Hague: Martinus Nijhoff, 1956, 1960) 2 vols.
[1] M. J. Vermaseren. Mithriaca III: The Mithraeum at Marino (Leiden: E. J. Brill, 1982) p. 85.
[2] См. Roger Beck. Planetary Gods and Planetary Orders in the Mysteries of Mithras (Leiden: E. J. Brill, 1988) s.v. index I.A.1, #390.
[3] Ibid., p. 32.
[4] Charles H. Kahn. Anaximander and the Origins of Greek Cosmology (Philadelphia: Centrum Philadelphia, 1985) pp. 90–91.
[5] DK A16 (=Aetius 2.7.7), trans. Carl A. Huffman, Philolaus of Croton (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1993) pp. 237–8.
[6] F. M. Cornford. Plato’s Cosmology (London: Routledge and Kegan Paul, 1937) p. 265.
[7] Марк Туллий Цицерон. О природе богов. 1. 37 (перевод М. И. Рижского: Марк Туллий Цицерон. Философские трактаты. М.: «Наука», 1985).
[8] David E. Hahm. The Origins of Stoic Cosmology (Ohio State Univ. Press, 1977) p. 158.
[9] David Ulansey. «Mithras and the Hypercosmic Sun» in John R. Hinnells, Studies in Mithraism (Rome: «L’Erma» di Bretschneider, 1994) pp. 257–64.
[10] Филон Александрийский. О сотворении мира согласно Моисею. VIII 31 (перевод А. М. Вдовиченко: Филон Александрийский. Толкования Ветхого Завета. М.: Греко-латинский кабинет М. Ю. Шичалина, 2000).
[11] Там же.
[12] Hans Lewy. Chaldaean Oracles and Theurgy (Paris: Études Augustiniennes, 1978), p. 151 nn. 311–313, p. 328 nn. 57–8.
[13] Ibid., pp. 77 и n. 40, 137 и n. 270, 201–3, 430–1.
[14] Об огненном дыхании Львиноголового см.: Howard Jackson. «The Meaning and Function of the Leontocephaline in Roman Mithraism». Numen 32.1 (July, 1985) p. 28; CIMRM 383 показывает Львиноголового, держащего по факелу в каждой из рук и зажигающего алтарь своим дыханием. Другие примеры, указывающие на его связь с огнём, см. CIMRM 103, 383, 589 (факелы); 312 (молния, молот и щипцы).
[15] См. Sarah Iles Johnston. Hekate Soteira (Atlanta: Scholars Press, 1990), pp. 39–48.
[16] См. Phillip H. De Lacy and Benedict Einarson, trans., Plutarch’s Moralia (Cambridge: Harvard Univ. Press, 1959) vol. VII, p. 467 note d; John Dillon. The Middle Platonists (Ithaca: Cornell Univ. Press, 1977) p. 215.
[17] Дискуссию о роли Гекаты в качестве границы между космосом и гиперкосмосом и о её связи с платоновской мировой душой см. Johnston. Hekate.
[18] Платон. Тимей. 34B (перевод С. С. Аверинцева: Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3 // Философское наследие, Т. 117. РАН, Институт философии. М.: «Мысль», 1994).
[19] См. Johnston. Hekate, pp. 64, 119–120, 126–127, 160.
[20] См. «Meaning…», p. 20 и n. 13; J. R. Hinnells. Reflections on The Lion-Headed Figure in Mithraism, Monumentum H. S. Nyberg (Leiden: E. J. Brill, 1975) vol. 1, pp. 356-7; Beck. Planetary Gods, pp. 54–7; David Ulansey. The Origins of the Mithraic Mysteries: Cosmology and Salvation in the Ancient World (New York and Oxford: Oxford University Press, revised paperback, 1991), p. 120. Интересно отметить, что торс Львиноголового из Арля (CIMRM 879 и рис. 4 к нашей статье) не даёт оснований говорить, что змея символизирует путь солнца, поскольку она движется по зодиаку в обратном направлении. Обратите внимание, что обратное движение через знаки зодиака свойственно для прецессии равноденствий, открытие которой, как я аргументировал в «Происхождении», стало катализатором для появления мистерий Митры.
[21] Ориген. Против Цельса. VI 25 (перевод Е. В. Афонасина: Гносис. Фрагменты и свидетельства, 2011).
[22] Пистис София. 126 (перевод А. И. Еланской: Премудрость Иисуса Христа. Апокрифические беседы Иисуса с учениками. СПб.: «Алетейя», 2004).
[23] CIMRM 693, 1975, 2034, 2038, 2202, 2244, 2272, 2310, 2338.
[24] CIMRM 1935, 1958, 1972, 2166, 2171, 2291.
[25] Manfred Clauss. The Roman Cult of Mithras (Edinburgh: Edinburgh Univ. Press, 2000) p. 152; M. L. West, Early Greek Philosophy and the Orient (Oxford: Oxford Univ. Press, 1971) p. 45, а также Plate III.
[26] James S. Romm. The Edges of the Earth in Ancient Thought (Princeton: Princeton University Press, 1992) pp. 12–26.
[27] Acts of Thomas 32; trans. in Edgar Hennecke, New Testament Apocrypha (Lutterworth Press, 1965) p. 460.
[28] Ulansey. Origins.
